sergeserov (sergeserov) wrote,
sergeserov
sergeserov

Тех, которых Ты мне дал, Господи, я сохранил

3_cover_bv
3_cover_bv+

Двадцать лет назад, когда самодеятельный издательский отдел Сестричества готовил книгу о святой преподобномученице Елисавете, оказалось, что в нашем приходе есть известный книжный дизайнер — Борис Трофимов. По его решающей подсказке возникла очень непривычная для церковного народа пустая белая обложка с портретом и вырванной из письма строчкой. «Белая книжка», как мы ее называем, дорога не только нам — как-то быстро разошлись три издания, и, хотя с тех пор вышло много трудов о преподобномученице, о царской семье, Марфо-Мариинской обители, «Материалы к житию» помнят и ссылаются на них. Теперь мне думается, точное попадание с обложкой не могло не сказаться на судьбе книги. Кстати, успех вдохновил нас на подготовку собрания писем великой княгини Елизаветы Феодоровны — скоро оно выходит из печати.

Борису Владимировичу не так давно исполнилось семьдесят. «Красивый, молодой, вне возраста, живой, темпераментный, адекватный времени, щедро отдающий накопленное и сам не утративший способности учиться, незабронзовевший — хотел бы я в его годы хотя бы наполовину быть таким, как Борис Трофимов»; «Много ли найдется сегодня в нашем графическом дизайне мастеров, более «молодых и сильных», чем он?» — это пишут собратья по ремеслу. Православные же с благодарностью перечисляют прекрасные книги, оформленные художником, — назову лишь вышедшие в нашем издательстве два издания «Евангельских историй» Майи Кучерской (с иллюстрациями Ирины Затуловской и с росписями XI—XII вв. из швейцарского храма Св. Мартина), «Мироносицы в эпоху ГУЛАГа», «Крест в России», «Искусство святости» епископа Варнавы (Беляева), его биографию, двухтомную «Патристику», альбомы «Дивеевская обитель» и «Вторая Пасха», труды Александра Дворкина.



— За двадцать лет многое изменилось на православном книжном рынке. О «белой книжке» говорили за церковным ящиком: «Как это можно — делать такие обложки? Во-первых, испачкается, во-вторых, портрет — вдруг на него чего положат?» Теперь этого уже не боятся. И все-таки. Преобладает «церковное» оформление — якобы византийское, а на самом деле какие-то мещанские кружевные салфеточки. Про вас пишут и говорят, что вы умеете найти символ времени — как вам это удается в церковных издательствах?

— Наверное, мне в этом смысле везет. Да, очень любят у нас набор из портрета батюшки или иконы святого с орнаментом. Но у меня крепкий тыл — мне жена запрещает ставить орнаменты. Хотя иногда приходится идти на поводу у издателя: я просто понимаю, что, если не поставлю ни одной маленькой виньеточки, книгу не примут. Как бы хорошо я ни сделал все внутри, грамотно, красиво, как бы она всем ни нравилась, ничего не выйдет. Поэтому надо найти умный компромисс. Его можно отыскать в плоскости русской книжной культуры. Вот вчера в Кремле я смотрел книгу XVII века, посвященную воцарению Алексея Михайловича. Ее достают два раза в год. Миниатюры восхитительные, удивительные, очень непосредственные: колокольня Ивана Великого очень большая, поэтому к странице прикреплен клапан, который откидывается наверх, и Иван Великий туда вырастает... И такой простой, по современному говоря, переплет — уголки бронзовые, золоченые, в центре орел, сзади розетка, и середина красного бархата как бы образует крест. Очень чисто, очень просто сделано. С такой же культурой можно подойти к оформлению книги. И орнамент, наверное, можно использовать, только не так, как иногда делают: ставят на страницу, а по нему печатают текст, и получается текст не читаемый, орнамент не виден. Каша, которая визуально очень раздражает, потому что человек не любит непонятного, а здесь все становится непонятным. Орнаментом часто пользуются, когда не знают, что делать с материалом. А если знаешь, то можно обойтись и без него, потому что книга все равно получится богатой, сама себя будет защищать, в решенной, цельной вещи и не хочется ничего двигать. Не всегда это удается, конечно...

— За два десятилетия люди внешне очень изменились, стали лучше одеваться, интересоваться дизайном мебели и ландшафта, но приучение к книжной культуре идет со скрипом...

— Это, наверное, чуть-чуть глубже. Вначале происходит устройство быта, культура приходит потом. Но вообще тут есть, конечно, некая странность. Все видят красоту природы: ой, какой закат, силуэт леса, дома, церкви... Видят и чувствуют, какая одежда больше подходит, — подбирают вещи, которые соответствуют представлению о себе. А вот во внутренней, более глубокой культуре мы, наверное, еще дети. Моя внучка может надеть на себя штаны, юбку, кофту, куртку, две шапки, и еще в сумочке лежит на всякий случай запасное. В ее представлении это почему-то красиво. Потом она подрастет, начнет понимать, что на улицу не выходят в таком виде. Мы очень молоды, только начинаем развиваться в художественном плане, и у нас все впереди.

Вот в европейских городах очень много хорошего шрифта. Все красиво написано, обозначено, куда, чего, где, вплоть до мелочей. Старая культура, и они в ней как жили, так и живут. У нас этого никогда не было — может, из-за снега, под которым ничего не видно? Не было этой коммуникации — и сейчас она чудовищная, город превратился в пеструю пошлую картину. Когда только начали появляться какие-то билборды, закрывавшие нашу невзрачную архитектуру, необстроенные дома, еще было ничего. Но потом это вылилось в тотальный поход рекламы, она захлестнула улицу, превратила ее в кошмар: нагромождение, все кричит, и ничего не читается, нашествие инородного, чуждого городу и природе. Слава Богу, распускается дерево, закрывает щит наполовину; зимой его косым снегом залепит, и сразу он станет выглядеть благородно. В густом тумане вообще все становится нежным, более или менее симпатичным. Но в первозданном виде это убивает город — архитектуру, людей. Мешает жить. Я бы всю рекламу убрал, всю до единой. Вы знаете, в Лондоне бросаются в глаза две вещи: нет проводов — дома и чистое небо — и нет рекламы, только чуть-чуть внизу, на оградах, и на автобусах, на маршрутных такси. Но это сделано очень стильно, красиво, яркие машинки ездят с какими-то надписями. А город принадлежит людям.

— Собственно, книжной культурой — работой наших знаменитых художников, иллюстраторов — мы же гордимся...

— Я делал книгу «Век русского книжного искусства», в которую вошло четыре с половиной тысячи картинок и, наверное, около трехсот или четырехсот имен. Это очень плотный список, и он говорит о том, что, конечно, книжная культура в лице своих лучших представителей всегда была на высоте. Но в какие-то периоды культуры было меньше, все бывало, потому что книга очень связана с тем, что происходит с нами. Некое зеркало, отраженная история. По книге можно судить об уровне тех, кто ее читает. Вот такая у нас православная книга — она пока, к сожалению, востребована нашим православным сообществом. А я как художник считаю, что так не должно быть, что читатель ждет более умную, тонкую, продуманную книгу, более современную. Книгоиздатели, православные и светские, смотрят на это по-другому, наш читатель им кажется туповатым: он, мол, и такое съест. Он бы с удовольствием не ел, но хочет прочесть только что вышедший последний роман любимого писателя, какие-то мемуары и т.д., поэтому покупает что дают. И иногда оказывается заложником некрасивой книги, напечатанной мелким, нечитаемым шрифтом. Продирается через нее в смущении и неудобстве, даже, может, и не отдавая себе в том отчета. Книгоиздатель не закладывает визуальные качества, а только рентабельность — поменьше бумаги, побольше цену. Удобство читателя, комфорт и культура начинаются здесь.

Предметы потребления, телефоны к примеру, все время обновляют, меняют дизайн, сманивая покупателя на покупку новой модели. А книгу, если вы хотите ее прочесть, вы купите все равно, в лучшем случае обернете страшную обложку в красивую бумагу, чтобы ее не видеть.

— Значит, на всем книжном рынке картина одна и та же?

— К чему вообще эти разделения на церковное и не церковное, если мы находимся в одном пространстве: прежде чем войти в храм Митрофана Воронежского, мы пройдем по 2-й Хуторской... Замечательно сказал протоиерей Александр Шмеман: на глубине нет грани между искусством «религиозным» и «светским». Подлинное искусство все из «религиозной» глубины человека.

Приходит к тебе заказчик; православный или неверующий, он просит тебя сделать твое дело. Тебе Господь дал таланты, и ты должен не зарывать их, а постараться по мере сил, по мере своих нравственных критериев выполнить заказ. Когда я с таким отношением делаю светскую книгу, она меня учит чему-то, что мне пригодится для духовной литературы.

Все рядом. Мы можем быть близки с двумя людьми, один воцерковленный, другой совсем нет, но он очень близкий друг, и проводить границу мне кажется неправильным. А в плане времени разница вообще неощутима: ты сегодня пришел в храм, он через десять лет, какая разница? Работа, увлечения, обязанности — все это в одном моем пространстве. Если ты верующий, то понимаешь, что Господь тебе приумножает таланты и дает возможность участвовать в этом процессе приумножения — что-то исправить, кривое немножко выпрямить, некрасивое чуть-чуть украсить. Корявое по своей природе пусть останется таким, но надо его по-другому показать, — не смотрите на него как на прямое, оно таким живет в этом пространстве. И тогда, может быть, мы перестанем ненавидеть, завидовать, уйдет масса каких-то вещей, о которых мы все время говорим на исповеди.

— Все равно интересно: от каких книг вы отказываетесь?

— Я редко отказываюсь. Не потому, что жадный, все хочу схватить — хотя это нормальная черта для художника. Мне кажется, все заказы приходят сверху, а не то чтобы редактор надумал: «Дай-ка я Трофимову закажу...»

Конечно, чернуху мне и не предлагают, но иногда отказываешься от вещей, которые не в твоей культуре, — мне было бы трудно работать с внутренне чуждой книгой: какой-то треп, навороты, а я, наоборот, люблю все как-то проявить, сделать простым, ясным, четким.

— Я все время интересуюсь частностями, а вы в ответ — замечательные обобщения. Но про свое, частное, то есть про нашу приходскую жизнь, тоже надо поговорить.

— Когда-то давно мы были прихожанами в Предтеченском храме на Пресне. Я всегда стоял на службе рядом с иконой Митрофана Воронежского, ну и оказался в Митрофаниевском храме, как только здесь началось строительство. Мы разбирали завалы с Василием Сергеевичем Кривозерцевым, с Сергеем Яковлевичем Кузнецовым. Потом разгребал Благовещенский, потом несколько зданий приходской школы... Я даже возводил кирпичную стенку — закладывал кирпичом окно на Троицком подворье, кстати, вместе с умелым каменщиком отцом Владимиром Леоновым. Еще, помню, мы ездили на какую-то трамвайную остановку в Сокольники собирать брусчатку, которую там снимали с трамвайных путей. Такая была жизнь замечательная.

— А в гимназии вы с Троицкого подворья?

— Нет, когда школа переехала в Благовещенскую сторожку, отец Димитрий позвал Иру Затуловскую преподавать живопись, а она меня к этому подключила. Мы с ней вдвоем вели первые четыре класса. Это были замечательные времена — они маленькие забавные... Но мука началась, когда они подросли. Им стало неинтересно, рисовать уже не хотелось. Помню один урок, они ничего не слушали, и тогда я взял большой лист и начал рисовать, не обращая на них никакого внимания. Они пометались, пометались, потом собрались вокруг меня. А я рисовал рыцаря на коне, очень подробно — ремешки всякие, пряжки, меч, ручка у шлема. Они все плотнее, плотнее... Звонок прозвенел, они просят: «Борис Владимирович, дайте мне, а можно я возьму». «Нет, в следующий раз будете сами рисовать!» Но кому-то отдал потом. Все равно с ними было трудно, и мы просили пощады, что, мол, со старшими уже не надо заниматься живописью, рисунком, а чем-то другим. Я занялся с ними гравюрой: притащил станок — он у меня дома лежал под диваном, краска оставалась, всякие принадлежности, и мы стали печатать гравюры.

Процесс преподавания искусств веселее идет, если менять техники и материал. Дети очень любят новые возможности и работают тогда очень радостно. Это гравюры на пластике и печать на станке. Сверху вниз: Рождество (три разных автора) и крепость.

Еще была у нас замечательная акция, когда я им принес банки с масляными красками, большие такие, трехлитровые, эмаль для пола — тогда ничего нельзя было купить, только зеленую краску, какой заборы красят, да голубую — для окошек. И мы расписали в Благовещенском забор — помните, там был такой деревянный кривой забор из шершавых досок? Я им дал каждому свою секцию, все измазались страшно; писали храм, глядя на Благовещенский, и сочиняли что-то свое. Получился довольно красивый фриз.

Одно из заданий в 5-м классе было нарисовать Пушкина в самых разных жизненных ситуациях. Я показал детям книгу с рисунками Пушкина и сказал: «Лучше него никто не смог создать его портреты. Попробуйте вы». По-моему, они хорошо дополнили галерею пушкинских портретов. К сожалению, рисунки не были подписаны, и авторов назвать я затрудняюсь.

Школа... Маленькие очень хорошо работают, это им полезно. А потом надо все менять, к молодежи надо приспосабливаться. Вот я сейчас занимаюсь со студентами в Академии графического дизайна. Если не найти к ним ключ, не понять, как их воспитывать, что им давать, как их развивать, как прививать культуру, это будут формальные занятия. Причем провальные, потому что студенты перестанут ходить.

— Очень серьезная проблема. Интересно узнать ваше мнение — общепризнанного педагога. Не буду больше цитировать, но вас так называют коллеги, а студенты просто обожают. Достаточно сказать, что вместо двадцати пяти на вашем курсе уже пятьдесят человек. И все прибывает.

— Да, они бегут и бегут ко мне. Кто-то берет академический отпуск, кто-то перешел с предыдущего курса, просто ходят послушать. Осенью мы начали работать, мне дали самую большую аудиторию в институте, бывший спортивный зал. Он полный, битком набит желающими.
Я стараюсь быть с ними на одной ноте — со всеми вместе и с каждым по отдельности. Они присылают свои работы, а я не ленюсь и каждому пишу длиннющее письмо, еще одну лекцию. Пишу, пишу, уже три часа ночи, четыре, но ничего не сделаешь, надо отвечать. И они начинают мне доверять. Потом, надо о них заботиться: например, найти хорошего педагога, который будет заниматься с ними иллюстрацией, приманить его, ведь маленькими деньгами никого не привлечешь. Слава Богу, находятся энтузиасты, которые хотят работать с молодежью и понимают, что молодежь — это самое ценное, что есть в стране. Ведь если мы их воспитаем по-другому, заложим хорошее, там пойдет потом лучше. Как если мы в наших детей вкладываем, они становятся лучше нас. Надо в них закидывать — а они сами разбираются, что они принимают, а что нет. Они многого, может, не понимают, а через какое-то время вдруг старое сложилось с новым — и поняли. Я же вижу, как они в какой-то момент начинают осознавать, что они делают. Вот присылают, присылают какую-то ерунду. И вдруг в них что-то открывается, и они начинают работать. И все, дальше уже только немного им помогать, они потихонечку растут — и можно выпускать.

— Опять никаких чудес — просто очень много времени и сил.

— Конечно, а как же иначе? Не будешь тратить, ничего и не будет. Вот к Серафиму Саровскому приходили разные люди, он с ними говорил, и они уходили утешенные. Эти студенты пришли ко мне, значит, надо их как-то утешить. У многих к тому же сложные жизненные ситуации, кто-то из очень простых семей, совершенно некультурные и неразвитые...

— А вы их приобщаете к вере?

— Стараюсь. Например, прошло Рождество, у нас первое занятие после каникул. Я их спрашиваю: «Вы читали стихотворение Пастернака из романа «Доктор Живаго» о Рождестве? Вот я его принес». И немножко им рассказываю про то, что это за праздник, как родился Младенец: вообще, когда младенец рождается, это праздник, а тут Такой Младенец... В другой раз говорю о пути художника, как он связан с пониманием того, что наше бытие — это служение, о следовании профессии. Это вещи духовные, но здесь вытекают из художественной темы. Кто-то из студентов написал по поводу моего юбилея, что я учу не только вещам практическим, а самой жизни. Да ведь как иначе — если ты все время сомневаешься, комплексуешь, то и сделать ничего не сможешь. Они мучаются, они себя терзают, мне же надо освободить их от этого терзания, уныния, усложнения. Надо разобрать, посмотреть, что там по существу: может, и не очень много — ну так и сделай немного. Все просто.

На воспитание надо много времени тратить, ничего не попишешь. Если не тратить, уходит человек на сторону, и все. А ведь они же твои. Как Господь говорит в Евангелии от Иоанна: «Тех, которых Ты мне дал, Господи, я сохранил». Вот пришли они к тебе, дали тебе их, и ты должен по возможности никого не упустить, не потерять.

И ребятам, которые приходят и просятся: «А можно к вам на курс, на выставку?..», я отвечаю: «У меня пока ворота открыты, идите, посмотрим, попробуем». Скажешь человеку «нет», а потом Господь с меня спросит: «Я тебе послал его, а ты его прогнал?»

— Не боитесь, что еще набегут?

— Так ведь это хорошо. Значит, живем, значит, есть интерес, есть надежды, а Господь подхватит и поможет. Он же рядом.

Беседовала Т.Коршунова
Tags: Борис Трофимов, ВАШГД, Графический дизайн, Дизайн-образование, Книжный дизайн, Христианство
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 11 comments