sergeserov (sergeserov) wrote,
sergeserov
sergeserov

Categories:

Сталин как Антихрист

Священник Владимир Зелинский


СТАЛИН КАК ДВОЕМЫСЛИЕ

I
«Сталинизм – такой же метод построения социализма, - сказал Роберт Конквест (цитирую по памяти), - как людоедство - способ питания, богатый протеинами». Не знаю, озабочен ли кто сегодня социализмом, но поставьте на его место ценности, созвучные эпохе: мощное государство, неохватная империя, все то, что притязает называться «великой Россией». Чтобы вернуть им былую стать, вознести на должную высоту, требуется как-то разобраться с людоедством, не то, что не отрицаемым, а ставшим уже как бы само собой разумеющимся фактом. Целиком оправдать трудно, однако можно взглянуть на него в ином ракурсе. Вписать в более вместительные исторические рамки. Задвинуть за фасад «славных дел». Обозначить словом менее жестким, более легким, липким, уклончивым. Перенести вину за него с одного ненасытного волка на всю волчью стаю, а заодно и на съеденных им овец. Разве не заслуживали они быть проглоченными?



Но в одной ли антропофагии дело? Мы по-своему заворожены ею, разговор идет только о количестве жертв. Но кто не был тогда жертвой, начиная от главного человекопожирателя? «Поймите меня правильно, - писал мне близкий друг, - я не хочу оправдывать ни одной капли крови из тех рек, что были пролиты». Однако вслед за таким заверением следует, как обычно, «но». За его порогом открывается жалкая панорама настоящего, неприглядный вид на всю послесталинскую Россию. (Она и почти через 60 лет все еще отчасти послесталинская). Разворованную, безнравственную, бессильную внутренне, уже готовую стать жертвой «германцев с Запада, монгол с Востока». На фоне такого пейзажа позавчерашнее злодейство как бы меркнет, отодвигается вдаль, уступая место, если не чему-то большему, то явно более надсадному и больному. Логика наших рассуждений всегда такова: когда мы снимаем покрывало, обнажая сегодняшнюю беду, то для того, чтобы тотчас прикрыть им вчерашнюю.

На той беде, как одном из самых кошмарных событий ΧΧ-го столетия, растянувшегося на три десятилетия, можно обнаружить сегодня огромную тень православного креста. Не малого, стыдливо припрятанного крестика, но широкого благословляющего жеста, ничуть себя не стыдящегося, скорей даже выставленного напоказ. Феномен «православного сталинизма» - «хоть имя дико» - иным словом, благословенного палачества, умильного тюрьмославия в наши дни перестал быть маргинальным курьезом, моральным вывертом, но - и сказать смешно и вымолвить боязно - едва ли не богословской проблемой.
Чтобы понять ее, заключим в скобки все гулаги и голодоморы, бутово и катыни, московские лубянки и киевские лукьяновки. Забудем про паранойю и страх, выступавший из всех пор общества. Сводить всего Сталина только к содеянному им злу и человекоубийству, значит смотреть на него лишь одним глазом. Раскроем оба.

«...И все время, пока он убивал, - читаем у И.Бродского, - он строил. Лагеря, больницы, электростанции, металлургические гиганты, каналы, города и т.д., включая памятники самому себе. И уже стало непонятно, кто строит, а кто убивает. Непонятно стало, кого любить, а кого бояться, кто творит Зло, а кто Добро. Оставалось придти к заключению, что все это – одно... Вот тогда-то из нашей нравственной почвы, обильно унавоженной идеей амбивалентности всего и всех, и возникло Двоемыслие» (Собр. соч. т.6, СПБ, 2000, стр 78).

Выстроенный им режим слагался из строительства и убийства. Но не только. «Не бойтесь убивающих тело», - сказал Иисус. Сталинизм был создан (не Сталиным, конечно), чтобы стать геенной духа, геноцидом души. Система была задумана ради построения громадного, до небес достигающего термитника за счет подавления или «сталинизации» человека изнутри. Памятники, воздвигнутые вождем самому себе, в этом строительстве были неотделимы от заводов и детских садов. Горн пионерских лагерей отдавался побудкой лагерей иных. Все элементы общества, вышедшего из головы идеологии, были взаимосвязаны. Они составляли как бы единое совокупное материально-мысленное добро. Но каждый мог воспринимать ту часть этого доброго целого, которая поворачивалась к нему лицом. Необозримым половодьем или маленьким ковшичком оно изливалось на всех, кому география и судьба предписала родиться среди сталинского народа. Не могу забыть, как однажды, годы назад, убогого вида, помученная жизнью женщина с жаром внушала мне, как безмерно благодарна она вождю: во время войны ей, голодному ребенку в детском саду, каждый день он давал кусочек хлеба. Какие-то другие, умиравшие где-то от голода, были здесь совершенно не причем и никак не вмещались ни в детство ее, ни в память. Но тот спасительный хлеб на всю жизнь стал для нее причастием кормильцу. Не только статуи и металургические гиганты, - им, причастием, должна была быть вся жизнь на сталинской планете. Весь великий СССР, о котором Борис Суварин сказал, что в четырех буквах этого названия заключены четыре больших лжи, для населения его был их домом, их родиной, их галактикой, Иосиф Виссарионовичем лично.

В этом мире все было сведено к одной исходной точке высшего разума. Советская река Волга впадала в наше Каспийское море, родные облака, мирно клубясь, текли в Абакан с молчаливого одобрения этого миросозидающего начала . Начиная с 1950 года и до смерти главного языковеда страны, все научные труды (по математике, химии, медицине, приборостроению...), по крайней мере в предисловиях к ним, опирались на гениальный труд «Марксизм и вопросы языкознания». Ученым авторам не приходилось здесь особенно выбирать, но ведь откуда-то исторгалось это восторженное безумие преданности, катившееся волна за волной к его ногам со всего земного шара. И это витиевато пространное приветствие к семидесятилетию, чье написание на крошечном рисовом зернышке китайскими иероглифами немыслимой тонкости должно было занять несколько лет. И та земля, пропитанная кровью павшего в борьбе французского коммуниста, поднесенная тогда же как символ жертвенности и высшей грядущей Правды... И те сотни и сотни людей, принесенные, - но невольно и принесшие себя! - в жертву на его похоронах. И океаны неутешных слез, пролитых тогда по планете…
Четверть века назад в одной из статей о.Александра Меня я нашел описание смерти от несчастного случая подростка, однокласника автора. В последние мгновения жизни он вдруг стал звать Сталина. «И в тот момент у меня впервые мелькнула догадка: «Ведь это религия! В душе умирающего нечто высшее, священное приняло облик отца...»

«Отец» тогда был проектом в будущее, означавшим спасение в этой жизни и в благодарной памяти потомков. Он был пастырем светлых надежд человечества, апостолом упований. Упований более нет, но «пастырь» их как бы и не умирал. В наши дни, по прошествии стольких лет, он принимает на себя функцию проекта из прошлого, означающего прежде всего угрозу, месть, проклятие современности. Всей этой глобализации и распутице жизни должно теперь противостать наше национально-грозно- монолитное, церковно-ракетное добро. О него будет разбиваться хлябь, грязь и мразь этой злой, противу-нас-идущей истории с ее антирусской направленностью и обманной коварственной толерантностью. В свое время и сам Сталин никогда бы не мог существовать без воображаемого Зла-антисталина, без того скопления отовсюду напирающей, угрожающей тьмы, которой должна было противостоять мощь сгустившегося в одной личности несокрушимого блага. Оттого и вчерашний верный (вернейший, действительно) ленинец должен был признаваться – не в оппозиции только, нет, и даже не в одном заговоре против человека-фетиша, но главное в том, как научили его вредить и шпионить Гитлер и Троцкий. Как собрались они вместе с панами польскими и мудрецами сионскими, сговорились, завербовали, заплатили, послали с заданием. Одного послали, другого, тысячного, и по сей день продолжают вербовать и слать. В антиикону воплощенной подлости загоняли через отречение от себя. От всего, чем подсудимый до сего времени жил и что всей душой исповедовал. «Цель пытки – пытка», - говорит герой романа «1984 год». Нет, целью пытки была демонстративная замена одной личности на другую. Система заказывала гротескную маску, внушавшую ужас и отвращение, чтобы работало это немыслимой остроты противостояние между богом земным и отбрасываемой им эманацией дьявола. И где-то они были не то, что похожи, но прямо копировали друг друга. Не всякий удостаивался немедленного расстрела, сначала нужно было удостоверить свое «бешенство» собственноручной подписью и промямлить ртом с выбитыми зубами.

Чтобы мифу «Сталин» сложиться и вырасти до неба, воплощая все жизненное, греющее, кормящее, непобедимое и высокое в мироздании, в атмосферу извергалось огромное количество шлаков низости и предательства. И потому все, что было совсем не-Сталиным, даже и не самое важное - генетика, кибернетика, Шостакович, Ахматова, лингвист Марр, «их (Запада) нравы», уж о клике Тито не говорю - заряжалось враждебным электричеством отвержения. Воплощенное благо не могло обойтись без питающих его импульсов ненависти, поступающих от «враждебного окружения» и разных мелких сатанят его. Идеи, люди, лица заряжались зарядами со знаком плюс и со знаком минус. Даже «их» фотографии не публиковались тогда в газетах, только карикатуры; ведь у врагов рода человеческого не могло быть и человеческих лиц. Да и заговоры на рядовом уровне не всегда надо было выдумывать. Достаточно было назвать Бунина великим писателем, как Шаламов, по его воспоминаниям о своем первом деле, чтобы посадить его потом снова лишь за то, что он уже сидел. Система была логична; в том мире, где великим был Бунин, величие господина страны, из которой Бунин уехал, уже терпело пусть малый, но обидный ущерб. Его правосудие, осудившее когда-то, не могло ошибиться, даже если сами авторы и исполнители приговоров были давно расстреляны. Клеймо, поставленное однажды, более не смывалось. Все население, включая младенцев, находившееся на оккупированных территориях во время войны, оставалось клейменным. Подпитка враждебными сигналами требовалась постоянно, и она производилась даже не самим вождем, но создавалась всем строем СССР-сталинской жизни. Идеократическая система вырабатывала ее в своих железах внутренней секреции. Она производила как «здоровые соки», так и с равной интенсивностью всякие вредные вещества, которые смердели, червивели, отравляли, заражали жизненноважные ткани.

Нетрудно понять, почему сегодня тень этого противостояния опять замаячила над нашими головами. Фигур антисталина - от шока свободы, от развала империи, от безобразия ли рынка - изготовлено уже достаточно, и вот понемногу начинает всплывать им противостоящий, их побеждающий образ. Сперва он показывается под видом «исторической объективности», очищения от «демократической» клеветы. Проведение таковой операции облегчается тем, что, как все знают, демократия на постсоветском пространстве получилась «как всегда», обернулась хищничеством и хаосом, а теперь еще и некой аляповатой декорацией. Она смертельно напугала апокалиптическим Новым Мировым Порядком, реальной глобализацией, жизнью без руля и без ветрил, притаившимся где-то всемирным, за всеми следящим мозгом-компьютером, заокеанской закулисой, которая, если получше вглядеться, никогда не обходится без профиля еврейского капитала. Но все же самый опасный и ядовитый антисталин, по сути, причется в нас самих, купившихся на дешевый звон универсально-либерастно-масонски-гуманных ценностей. Туда-то, в соблазненную душу и направляется крестовый поход, имеющий целью освобождение «святого гроба», - да что лукавить? - ради воскрешения Самого. Но теперь уже в обновленном державном теле.

Читатель: если здесь упоминается какая-то «политика», то только ради иллюстрации. Не она интересует автора, и даже не какой-то нам еще «неизвестный Сталин», которого мы все время открываем то в тартаре, то на Олимпе, сколько та светящяяся тень, которая, выходя из тьмы, подавала голодной девочке черный хлеб и склонялась над умирающим подростком. Та, что отразилась на выписанном великими трудами китайском рисовом зернышке и впиталась в землю вместе с кровью павшего за лучшее будущее француза. Сегодня это почти забыто, старый пафос уже не годится для новых проектов, разве что как достойный для подражания сильный пример. Кумачовые полотна не нужны сегодняшним крестоносцам, ибо вера, когда-то трепыхавшаяся в них, выглядит в наши дни архаично и не совсем прилично. Они перешиваются на хоругви под стать обновленному имперскому замыслу, воспроизведенному по мотивам прежней «верующей» души. Все понимают: проект не устоит на одних лишь надрывных ностальгических воспоминаниях. Ему нужна новая национал-пассионарность, берущая энергию из той все еще тлеющей, насажденной тогда религиозности. Конечно, не в прежних душевно-ритуальных параметрах, но в каких-то иных, требующих для себя и новых форм почитания, рвения, убежденности, а, стало быть, двоемыслия, всегда скрывающегося под маской уверенной в себе, несокрушимой внутренней целостности.

II

Так почему двоемыслие стало богословской проблемой?

В нас живут, движутся, скачут, крадутся, застывают собственные наши мысли, над которыми мы чувствуем себя хозяевами. Но где-то – на глубине или на высоте – в нас заложены еще и мысли Христовы, безмолвные до поры залежи Слова Божия, вошедшие некогда вместе со светом, просвещающим всякого человека, входящего в мир. «Мои мысли – не ваши мысли..., говорит Господь» у Исайи, однако Воплощение свело тайну Божию с неба на землю, заключив ее в каждое человеческое существо. Отныне - со дня Благовещения - в ее свете завязывается и развязывается всякая драма истории, как частной, так и общечеловеческой. Отныне - со времен Распятия и Воскресения - им освещается все, что «есть в человеке» - тайники души, невидимая работа разума. «А вы имейте ум Христов», -говорит Апостол, подразумевая, что Христов ум надо обрести, стяжать, позволить ему раскрыться, иными словами, открыть в себе самом. И потому за смешением двух царств, земного и Небесного, за слиянием двух образов – Бога, ставшего Человеком и человека, выдающего себя за бога мира сего, таится один из самых опасных соблазнов для нашего духа.

Почему-то христиане, православные и не только, заговаривая о Сталине, негодуя или восхищаясь, мигом делаются историками, моралистами и государственниками, даже не задумавшись о возможности вопроса: А где был в те дни Христос? – в союзе с железной пятой или с каждым из тех, кто был ею повержен или раздавлен? Кем был сей человек, «до неба вознесшийся», если отрешиться от наваждения одной политики и заглянуть в духовную сущность соткавшегося вокруг него и окостеневшего в нем режима? Чтобы не повторять сказанное однажды, позволю себе процитировать часть фразы-вопроса из моей книги: «...Генеральный Секретарь шестой части земли в результате социальных спазм, напоминающих в чем-то мышечные сокращения удава, не был ли утвержден (князем мира сего, втершимся в историю?) не послужил ли орудием ее, страны, медленного и мучительного самоубийства?» («Взыскуя Лица Твоего», изд. Дух и Литера, Киев, 2007, стр 344).
Идеократия была создана Лениным-партией задолго до взятия Зимнего. Его преемник, уничтожая эту самую ленинскую партию, следовал ее имманентной логике, по которой сама партия должна была уничтожить себя его руками. Система при всем «культе личности» не терпела никакого обособленного, стоящего над нею персонажа. Ленин совершал революцию не по своему хотению, но, как он верил, собранной волей передового организованного пролетариата. Он был безгранично убежден: это его пролетарская организация мыслила его ленинскими думами и его учением и борьбой освещала народу путь.

Между его, Ульянова, личностью и неумолимым ходом научно предсказанной истории он не допускал ни малейшего зазора. Точно также и тот, кто пришел ему на смену, действовал не от себя, Джугашвили, но от имени спресованного в нем гигантского коллектива. Время не работало на Троцких и Бонапартов. Чтобы вести массы за собой, оно должно было слиться с ними. Девушке-Революции с картины Делакруа было приказано слезть с баррикад, одеться поскромнее и встать в строй. В том строю, из аккуратного, по началу даже и симпатичного, не слишком выделяющегося аппаратчика выпестовался двуединый Сталин-Народ, который сажал и строил, производил, пел, кормил детей, вел корабль, одерживал победы. В строю полагалось иметь одну сплоченную душу, не размноженный на множество индивидов ум. Сам фактический хозяин его был только верховным жрецом, высшим представителем этой воображаемой, собранной воедино, сгустившейся из мыслей, планов, строительств, лозунгов и вековых чаяний, личности. Его собственное индивидуальное «я», бывшего мальчишки из Гори, должно было отступить, раствориться в этой виртуальной общности. Как стереться, умереть должно было индвидуальное «я», некогда просвещенное светом Христовым, всякого члена этого монолита, волей или неволей вписанного в его несокрушимую спаянную сплоченность.

Коммунизм с начала до конца был ложным проектом спасения, суррогатом Царства Божия на земле, своего рода мистической интоксикацией. Люди были одновременно заворожены обещанным будущим и околдованы сегодняшним страхом. Под Сталиным боялись все, испытывая в то же время восторженную благодарность, за то, что они еще живы и остаются на свободе. (А иной раз и за колючей проволокой, под лай собак). Эта связка страха и благодарности, в чем-то подобная «Стокгольмскому синдрому» в масштабе малой вселенной, была закваской всенародной любви к вождю. Не знаю, разобрал ли кто-нибудь эту систему как сегодняшнюю страницу из Библии, описывающую еще один случай совершенно очевидной идолатрии. Рассмотрел ее как философский сюжет. Заинтересовался ли ею с точки зрения психопатологии. Сомневаюсь, включил ли кто ее в «проблематику православия». Задал ли простой и существенный вопрос: каким было состояние души всех тех, кто жил под властью реального страха и ложного упования?

С одной стороны, ты, человек, (секретарь райкома, заслуженный деятель искусств, командующий дивизией, директор завода...), член самого передового общества, хмельного от открывающихся перспектив и одержанных побед. С другой, тот строй, коим ты горд, от коего ты плоть от плоти, может быть, этой же ночью придет, чтобы вынуть душу из тебя, и о таковой возможности каким-то уголком трепещущей и ликующей души ты прекрасно помнишь. Страх и гордость, ужас и преданность жили вместе, не только не отменяя, но скорее даже возгревая друг друга.

С одной стороны, ты – православный христианин, не раз слышавший не только про заповедь «не убий», но и: «да не будет у тебя иных богов, кроме Меня», но и: «любите друг друга», исповедующий вслед за Иисусом, что судьба одной души важнее всех царств мира. С другой – все это оказывается совершенно не причем, прячется в какую-то частную, интимную тумбочку, едва лишь речь заходит о величии империи, в котором души людей пропускались через идеологическую мясорубку для получения однородного фарша из «уверенной поступи» и «пятиминуток ненависти». Это зрелище имеет для тебя столь неодолимую притягательность, что и многомилионные убийства и несчетные мучения твоих же соплеменнников (иные не очень тебя волнуют) тотчас находят у тебя подобающие объяснения, если не вызывают втайне удовлетворенного чувства солидарности с мясником.

«Человек с двоящимися мыслями нетверд во всех путях своих» (Иак.1,8). Но он может быть и ужасен, человек с двоящимися мыслями иногда несет в себе угрозу для себя и других. Потому ту другую запретную, обличающую его мысль он должен прятать, уничтожая как носителей, так и свидетелей этой мысли. Наряжая их в страшилища, выставляя на посмеяние, отсылая в небытие. Ему бывает нужен кровавый маскарад, чтобы все, что им делается, под прикрытием «благих» посулов и благородных поз, оставалось в темноте.

Соловьевский вопрос, обращенный к Руси: каким ты хочешь быть Востоком? – сегодня кажется наивным; можно ведь выбрать и Ксеркса под видом Сына Человеческого. «Православный сталинизм» - это столь же искренний, честный способ исповедания Христа, сколь непритворным и ревностным было благочестие Ирода, собравшегося поклониться Младенцу в Вифлееме. Ирод, который убивал всех, кто хоть тенью своей угрожал его власти, прославился и как великий строитель; среди его построек было возведение грандиозного второго Храма в Иерусалиме, в котором потом молился Иисус. Однако нет ничего мерзостней перед Господом, чем соединение их в одно, в некое до неразличимости единое святое дело Божие, освящение Ирода в Иисусе.

«Слово Божие острее меча обоюдоострого», - говорит Апостол – не для того ли, чтобы разрубать правду Божию и лукавство человека? И коль скоро мы хотим оставаться христианами, принадлежать к Церкви, право правящей слова истины, то не время ли заняться и ересью двоемыслия? Не просто скороговоркой осудить кого-то, но однажды и навсегда отделить царственную власть Бога-Слова от идеологического карнавала, пародирующего ее.

2009

________________________________________________________________________________________________________________

СТАЛИН КАК «БЕЗУМИЕ»

Сказал безумный в сердцем своем: «Бога нет!»
Растлились они и мерзость вершат;
нет меж них, кто творил бы добро
(Пс 52:1-2, перевод С.С.Аверинцева)

«Мы сохранили из уважения к культурной памяти, живущей в русском языке, - пишет переводчик в комментарии к слову «безумный», - традиционную форму существительного naval, хотя существительное это весьма специфично; “безумный” (или “безумец”) для его передачи слишком красиво, а “глупец” слишком невинно, поскольку оно имеет в виду дефект ума, но с концентрацией на дефекте морального и религиозного сознания, на некоторой отнологической “бессмысленности”».

Все три эти оттенка «безумия» находим мы в основе ленинско-сталинского режима, рожденного от взвихренности ума и застилающей очи «пассионарности». Духовная его субстанция - маниакальность навязчивой сверхценной идеи при активной, агрессивной слепоте ко всему, что находится на расстоянии вытянутой руки. Почти невинное недомыслие соединяется здесь с моральной «левиафанностью» души, чья намагниченность лучезарным завтра надежно охраняет ее от хруста костей на соседней улице. Суть системы - тот, не считавший человеческих жизней, бросок в грядущее, который держался лишь выбрасываемым в пространство словесным паром «безумия». Но вот рассеялся пар, и на месте вчерашнего завтра осталась вселенская одураченность, «пауки в бане», - кажется, так у Достоевского?

Суть была не в Ленине-Сталине, но в легитимности режима, оправданного футуристическим проектом и ставшего материальной силой. Всякий намеревавшийся тогда родиться на территории между Балтийским и Охотским морями был в этот проект заранее проект вписан. Рот, не умеющий еще сказать «мама», уже учил слова, которые он произнесет при вступлении в пионеры, рука, едва державшая погремушку, загодя готовилась взлетать, голосуя «за», голос, который еще не прорезался, уже нес в себе звонкий металл клятв и проклятий. Географическое пространство одной шестой части земли было охвачено пламенем лозунгов, безраздельно царивших от яслей до крематория. Настоящее было залито резким слепящим светом солнечного завтра, сценарий будущего был первичнее всякого исполняющего в нем роль индивида. Даже такого индивида как Сталин. Ибо и он, вздумай поменять роль - скажем, провозгласив себя императором или святейшим папой III-го Рима, египетским богом Ра - был бы немедленно убран со сцены теми самыми командирами и секретарями, которые так покорно давали ему себя резать и стричь как воплощению государственной Идеи. При всей своей власти он не мог одного: выйти за пределы очерченного для него магического языкового круга. Мне возразят: кто и когда был тем языком околдован? Ну, во-первых, не станем судить по брежневским десятилетиям, кто их еще помнит, с их прохудившейся словесной ширмой, которая превращалась в труху у нас на глазах; во-вторых, верил ли кто или не очень, в режиме идеократии «идеи» могут работать и сами по себе, без участия в них человеческих душ. Не очень долго, но какое-то время могут.

Вор приходит украсть, убить и погубить, - говорит Иисус. И такой порядок слов не случаен. Чтобы погубить человека с его согласия, сначала нужно украсть его душу. Вор забирает то, что дается каждому Богом: веру, сострадание, свободу, жертвенность, общинность, честность, стойкость, чувство священного, даже и любовь. Крадет и складывает в мешок вдохновения «невиданного строительства». И уносит к себе, улыбаясь в усы.
«Что такое Советская власть? - слышу дрожащий от убежденности (т.е. того же «безумия») вопль Ленина, записанный на пленку и в былые годы столько раз звучавший по радио. «В чем сущность этой власти, которую не могут или не хотят понять в большинстве стран?»

Разве неясно? - сущность этой власти состоит в том, что она устанавливает себя как диктатуру своего вероисповедания на основе украденных у Бога даров. В отличие от классических тираний, которые в общем не интересуются тем, что в человеке, идейная власть заползает вовнутрь, воздвигает себя в уворованном сердце. И прежде всего вводит язык, в котором слова могут обозначать одно, а подразумевать другое. Сам автор «великого почина» еще не мог или не хотел овладеть вполне этим раздвоением, разветвлением смыслов. Когда намеревался убивать, так и формулировал: «максимально расширить применение расстрела». Не догадывался еще, как можно разделять действительность надвое: одну славную, словесную, виртуальную, другую – настоящую, леденящую и немую. Не умел все сказать, ничего не сказав. Как в случае со сталинской теорией классовой борьбы, которая должна была обостряться по мере построения социализма. Звучит как бы теоретическое рассуждение на семинаре в университете марксизма-ленинизма, но за таковой теорией мог легко укрыться и весь Гулаг.

Потому что он был спрятан был сначала в мифе, на котором и держалась власть, крепче которой, казалось, не было. Оттого и никак не догадывались о сущности этой власти ни в большинстве стран, ни у нас, что она была просто коллективным гипнозом, способным в иные времена охватить чуть ли не полпланеты. Действие гипноза проходит лишь от соприкосновения с реальностью, от соучастия в чужой боли. Сегодняшние же дискуссии о Сталине отдают каким-то «забвением и окамененным нечувствием». Нечувствием не только к чьим-то чужим, давно неинтересным, пусть и немеряным мукам (арестов, пыток, истребительных работ, разбитых семей, унижений, смертного пота), но главное, нечувствием той духовной сути, которая скрыта за всем этим. И суть эта есть пародия.

На примитивном уровне разыгрывается она примерно так. Когда опричники Ивана в черных скуфьях и подрясниках, промолившись полночи, сотни раз возопив «Господи, помилуй!» с земными метаниями, по мановению «игумена», благословясь, врывались с гиканьем на рассвете в дом боярина, его - на кол, дом - в огонь, боярыню - «братии», юную боярышню – державному Божией милостью, малолетнего сына - головой о камень (род извести), слуг – саблями (дабы памяти не осталось), то, наверное, и гулявший там с ними вор..., пришедший украсть только руки потирал : «нет чище, нет любезней у нас жития монашеского». Ну а после - самое время горько-сладостно, слезно-истово и покаяться. Попоститься за ужином (ничего молочного, только капуста и квас), лбом о камень побольнее стукнуть: «О горе, горе мне псу окаянному! О смрад мне сластолюбивому!». Карнавал, впрочем, рассчитан не на одно действие: в нем и будущим историкам отводилась роль - научить «прогрессивной роли опричнины», и сегодняшние «опричные братства» предусмотрены. Ведь не ради подражания они заводятся, но во имя строгого державноверия, против клеветы масонской на праведного, на Грозного, на милого нашего.

Спектакль шел под названием: «изводить измену». Исторические деятели его меняются, но роли нет, да и сюжет тот же. Сталинская пародия была, конечно, куда масштабней, но и куда тоньше. Вспоминается пассаж из фильма «Пиры Вальтасара по роману Искандера: «Там, в Москве, - говорит Вальтасар, - некоторые грамотеи говорят: мы сажаем. Нет, это народ сажает». Так и было, Сталин заключал в себе это «мы». Его, сталинский, народ и сажал. Его, сталинский, театр отнюдь не состоял из одного актера. Все зрители приглашались на сцену, чтобы играть в Генерального секретаря, но и сам Генеральный секретарь был обязан играть в народ. В него перевоплощаться, им становиться. Отнюдь не притворяясь при этом.

Если же конкретно: попробуем подсчитать фактическую занятость масс, играющих в этой грандиозной идейно-гулаговской постановке. Сколько конкретно душ человеческих было причастно «сажанию», косвенно или прямо? Начиная с сотрудников карательных министерств, тайных агентов, секретных сотрудников, следователей, оперуполномоченных, прокуроров, судей, надзирателей, топтунов, вертухаев, понятых, шоферов, табельщиц в органах...? Поднимемся выше, перейдем к гигантскому партийному и идейно-опричному аппарату, обслуживающему насилие над телом, но работающему не с ним, а с массовой совестью: лекторов, журналистов, писателей, народных артистов, творцов поэм, повестей, зажигательных песен, лауреатов Сталинских премий, членов Верховного, республиканских и местных советов, да и просто трудовых коллективов, обязанных одобрять, отдавать голос, клеймить позором. «Но если ты позором клеймишь и ничего не делаешь, где твоя, спрашивается, искренность? Враги народа тоже для вида клеймили, а потом признались во всем...». С этажа песен, концертов и клятв спустимся в подпол безмолвия, туда, где трудилась, скрепя перьями. невидимая армия добровольных и не вполне добровольных помощников партии «из населения». «Ругаете Сталина, а кто написал четыре миллиона доносов?», - спрашивает Сергей Довлатов. Сталин и написал. Руками четырех миллионов. Сталин же и прочел и выводы сделал. Только цифра эта скорее всего символическая, означающая лишь: очень много. Сколько именно уже не подсчитает никто на земле. Как не узнает и число мучеников, праведников, подвижников, живших тогда и «не принявших причастия буйвола», но можно ли предположить, что речь пойдет о миллионах?


Есть что-то ошеломительное в этой глухоте к заповедям Божиим со стороны именно тех, кто сегодня всех громогласнее и картиннее выступает их поборником. Ибо «сущность этой власти», если говорить о духовной ее стороне, состоит (помимо агресивнейшего безбожия) в пожелании чужого имущества (революция), произнесении ложного свидетельства на ближнего, возведенного в долг перед кесарем, сотворении кумиров как своего рода нравственного цемента, скрепляющего собой общество, ну а про серийное, институциональное убийство, далеко не только физическое, незачем говорить. Думаю, что такого рода глухота проистекает от «православного» нашего соблазна сакрализации власти, как некого суррогата Царства Божия.

Стараюсь не трепать на всех углах слова «антихрист», дабы не переходить пределы малого своего опыта. Но то, что речь идет о лже-церкви, исповедовавшей «безумие», и о заплечном маге-обворожителе, как лже-пророке ее, уже давно не секрет. Как, разумеется, и в случае с нацизмом, вознамерившимся уничтожить народ Библии. Только с нацизмом все просто, все уже названо своими, неоспоримыми именами, для суждения о «сущности этой власти», которая все еще у нас за плечами, так и не отыщется никак общая почва под ногами. Но много ли требуется, чтобы ее найти? Всего лишь:
немного честности: не уклоняться от признания: период 1917-1953 был самым беспощадным и самым бессердечным в русской истории. Незачем вспоминать о татарах и Смутном времени, речь не идет о «нашествии иноплеменников»; в XX веке бесчинствовали не какие-банды и интервенты, но законопослушнейшие граждане, управляемые из единого центра;
немного духовной прозорливости, ибо это было время потери внутренней рассудительности, которая оборачивается чувством вселенской бессмысленности и пустоты, наступающим тогда, когда проходит морок; и немного ума: те, кто сегодня проклинает развал страны, мог бы и догадаться, что заложен он был именно тогда, во времена самой «крепкой, рассчитанной на века государственности».

Век Сталина, Гитлера и Пол Пота не бывает бесконечным, он завершается иногда раньше, иногда чуть позже смерти вождей. Идеологический режим не рассчитан на тысячелетнее стояние. Какой бы крепкой не была хватка, державшая общество, со временем она не могла не ослабнуть; всякая зима, сколько ни злись, кончается оттепелью. И оттепельный пейзаж всюду бывает приблизительно одинаков. «Лихие 90-е» уже генетически вписаны во всякое несокрушимое «единство партии и народа».

Нет смысла без конца взвешивать: на одной стороне весов бесконечные трупы и муки, на другой – грозные победы, славные достижения. Каждый сам садится на ту чашу весов, которая ему ближе, и она перетягивает. Но если, отставив весы, попытаться посмотреть на этот режим с библейской точки зрения? Не основан ли был он на краже того, что было изначально и всецело Христово? Не таил ли он в себе то безумие поклонения князю человеческому, когда нет Бога, (Бога веры или обитающего в законе сердца), чему ужаснулся Давид?
Tags: Из фейсбука, Политика, Россия, Христианство, о.Владимир Зелинский
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 2 comments